Поэтический вечер "Поэты58". Стихи Сергея Кубрина

Трещит над лестницей

Свет.

Он ждёт, когда выдохнет

Лампочка.

Наверно, иссякнет

В обед.

А, может быть, выкрутить

Гаечку?

Включить темноту

За копеечку.

Ах, как помогла же

Гаечка.

Теперь мальчик любит

Девочку –

А девочка любит

Мальчика.

Поросль палая

на окраине,

куча навоза,

грунтовки горы.

Бедный Авель

убивал брата Каина,

Я убивал

Кьеркегора.

За слово, за дело,

Не за нечаянно,

Не за тома,

Не за имя и прочее.

За то, что писал,

Жизнь – отчаянье,

За то, что был прав

И пророчен.

Поиграй противная,

Рутинно-никотиновая

Боль зубная.

Были мы и сильными, 

Ждали ночь длинные,

Мать честная.

Только боль свистатая,

Острая, усатая

Где-то кружит.

И понятно стало,

Даже боли палой

Я совсем не нужен.

Писали в газетах:

стояли за дозами,

очередь – будешь сотым;

всех создавали

привычным

образом,

я же – ручная работа

какого-то бога

какой-то планеты

еще не известный вид…

каждый хотел оторвать

понемногу

кристалл,

изумруд,

фианит.

Я не знал тебя до прожитой весны,
до прожженных будней,
придорожным щебнем
умирал, но вещие – не сны,
а бездушный взгляд
во времени,
и мне бы
научиться красным воскресать,
просыпаться бархатною вербой,
верить в Бога, скорлупой
пасхальной
стать, и еще, хоть что-то,
…мне бы.
На ладонь горошины твои,
из которых – ты
такой незваной,
прорастаешь с корнем
прямо до крови,
Не крапивой, а марихуаной,
старой девой
мамы-конопли,
кем еще, ну, ладно,
перестану.
Я бы стал с тобой,
но лучше не моли,
все и так давно
идет по плану.

Ну, в конце концов, каждый был маленьким,

У каждого была своя история, игрушка, своя тайна.

Вот я, например, когда-то сидел на кирпичном завалинке,

И продавал викторию вместе с прабабкой Ульяной.

Красный кирпич отпечатком ложился на шорты,

Я завлекал прохожих, вроде, посмотрите, какие ягоды,

Совсем дешево. А в ответ появлялись унылые,

Поникшие, безнадежные рожи: «Сынок, ну какая там клубника,

Своей – десять ведер». «О, Боже! Ну что за слово – рожи?!» - воспитывала меня прабабка,

Мне три с половиной, ей почти девяносто, я – кудрявый, в рубашке, зовите Сережей,

Люблю диафильмы и Надину шапку.

Я еще невысокого роста – метр тридцать и несколько миллиметров.

Ношусь возле дома, и радуюсь ветру.

Когда тебе меньше шести, радость – даже червяк перезревшего яблока,

Тот вертится, сжимается – боится кулака. Я луплю его пальцем по крохотной заднице,

И смотрю на сгустки капелек бывшего червяка.

А когда под девяносто, восемьдесят или даже под семьдесят пять,

Единственная радость – ведро клубники, и то, которое продается.

Я пристаю: «Баб, мы будем играть?

Давай в магазин – я продавец, а ты – покупатель». И бабка смеется.

Значит, счастье не только в клубнике. Я от взгляда прабабки смущенно горю,

Раз улыбается – есть еще шансы. И на полном серьезе ей говорю:

«Баб, если не виктория, давай меня – я ведь точно продамся»,

А бабка в ответ: «Ну, ты и фрукт».

Вот видите, я фрукт, а не какая-то там клубника,

А из этого следует, что теть Люба, дядь Саша и даже теть Вика,

Обязательно купят меня. И собьешься со счета от количества рук.

Бабка станет богатой, купит велосипед,

Только где ее внук? А внука-то нет.

Не потому,

что старая рубашка

приятней телу;

млеет белизна

воротника,

и пуговицы целы,

манжеты целы,

только

кто же знал,

что, разбивая скалы,

видится былое:

последний вздох

и сил у корабля

совсем немного,

мало, мало, мало,

и линии не видно

у ноля…

родившись раз,

запомни,

все - проходит,

не поддавайся

перьям и кайме,

не верь погоде,

женщинам и моде,

не доверяй всему,

но помни о зиме –

тогда холодная

немая россыпь

шуршала веером,

блестела мотылем,

пойми,

все решено,

все сбудется,

не спросят…

когда-нибудь

мы все умрем.

Господи, если в кармане

у тебя

мудрецы остались,

выбери самого-самого,

сделай же эту малость.

Дай ему глаз и уши,

рот с языком французским,

новый халат,

плюшевый,

водки, стакан,

закуски.

Пусть он пройдет

по миру,

встретит меня – чужого,

странного, полуживого,

парня с планеты

Нибиру,

Где еще греет крапива,

дремлют под звездами

Луны, где

одичалый, сопливый,

Великий Джордано Бруно

Смотрит в свои телескопы,

И никого не боится.

Можешь направить пьяницу,

главное, самого мудрого.

Пусть подъезжает в пятницу

к Сергею Дмитриевичу

Кубрину.

Надо поговорить.

Когда тускнеют главные реалии,

В сознании теснится де жа вю: 

Я маленький, в панаме и сандалиях

В аллее одуванчик рву.

Веселый, я дарю букетик маме,

И мама – моя первая любовь.

Я улыбаюсь, я счастливый самый-самый,

А через год беда:

Мне друг ударит в бровь.

И это будет первая потеря,

Хотя наутро злоба отойдет,

Мой друг, краснея, подойдет

И извинится. Я ему поверю,

Ну как не верить, если мне пять лет,

И детский сад почти что рай, а после...

А после – школа, проездной билет,

Я в галстуке, и я почти что взрослый.

И кажется, что в этом счастье…

На деле же… На деле – суета.

Надели галстук, думают, красиво.

Но девочка с бантом уже не та,

И делаешь уроки торопливо,

Боишься не успеть и опоздать…

Уже не мама, а прохладно – мать,

И не любовь, а вроде бы как «надо»,

А мама, как и прежде, рада,

Готовая последнее отдать,

Чтоб только было, чтобы все в достатке,

Чтоб как у всех, не хуже, вдоволь, враз.

А я, дурак, терял зимой перчатки,

И мама грела воду: ноги в таз.

Я с насморком, с шарфом, температурой

Противился лимону с молоком.

Валялся на кровати – хмурый,

И до двери, убившийся, ползком.

И вот теперь, когда я сам решаю,

Какого цвета галстук покупать,

Когда готовлю сам, половником мешаю

Борщи, супы… я вспоминаю мать.

Точнее маму… Мотыльков и поле,

Себя – мальчишку, кудри, вертолет.

И вместо крестика я ставлю нолик,

Который так меня в себя влечет.

Мне кажется, что в этом окоеме,

Любовь моя еще не уплыла...

Вот мама греется у водоема,

И мне пять лет, и бровь еще цела.

Когда достигнешь ты

Олимпа своего,

нас не найдешь

и, может быть,

не спросишь,

Но попроси прощение

хотя бы у Него,

Он все простит,

Не меньше и не больше.

Зажжешь свечу,

Прожженный до нутра,

Потерянный,

Пропащий,

Нежеланный.

И будешь долго,

Долго. До утра.

Лизать свою

Бессовестную рану.

Запомни, все, что

было – не пройдет,

не станет тем,

кем ты привык,

бродячим.

И врали много,

но Оно – не врет,

и до сих пор еще

дрожит горячим.

Оттает пламя,

Стая улетит,

на сто пролетов,

в миллион наречий.

Ты не проси,

Не плачь,

а если – заболит,

то, говорят,

что время лечит.

И если смогу дойти

Не тронутым,

не покалеченным

С книгой Романа Сенчина

Под мышкой

До полпути.

И даже в страшную ночь

Нужно добиться большего:

«Ноль три?

Валентина Ёлтышева –

Одна. Ей нужно помочь!»

Но в трубке ответят: «Вот на!

Не знаем таких!

Кто такая?»

…Одна, в середине мая…

А Ёлтышевых – вся страна.

Луна в готическом тумане

Лагутиной Е.Е.

Да… так бывает, мы теперь

Совсем другие,

Ну а впрочем,

Мы, помню, с Вами

Целый год общались как-то так,

Не очень.

Вы про спектакль с Сирано

Делились мыслями.

А толку?

Ведь мне, признаться, всё равно,

Я не играл у Вас.

И только

Под ночь,

Когда луна плыла

Давал ответ, бывало,

В «ворде»:

«Привет, мой мальчик, как дела?»

«Нормально… или что-то вроде»

Уже не мальчик,

И не Ваш,

Я свой бесценный,

свой - желанный.

А Вы писали про луну,

Луну в готическом тумане.

И я искал её в улёт

На всех материках,

На карте

Семнадцать дней

И целый год,

Четыре месяца. Прощайте!

Живите, как ведёт звезда –

Так говорил создатель мудрый.

Вас «мальчик», помнящий всегда,

Знакомый Ваш,

Серёжа Кубрин.

В детстве, в ванной, когда я смывал
Дневной налет остатков прошедшего дня,
Я устраивал марафонский заплыв-погружение.
Нырял под воду и считал, как долго
я останусь жив, насколько хватит меня
Без спасения, без вторжения

В дверь, запертую на шпингалет –
Тогда я стеснялся оставлять на виду
Все прелести моего тела.
И если кто-то случайно выключал в ванной свет,
Я кричал, как в бреду, что мне жить еще не надоело.

Я очень боялся темноты,
Предвидя заранее в ней беду.

Поэтому, устраивая погружение,
Я всегда открывал глаза. Вода щипала,
Жгла, заливалась внутрь века.
А я считал, шестнадцать, двадцать…
Была не была. Подожду еще.
Верил, что досчитав до ста,
Я стану настоящим человеком,
Героем телемоста
Между миром сумасшедшего мальчика
И откровенно глупым, но манящим
Безветрием вселенной.

И так степенно, нетленно, колотя ногами
О дно ни в чем не виновной ванны,
Я досчитывал максимум до шестидесяти с граммом
И то если считать бессовестно быстро,
Не по-честному, рьяно.

Но ведь надо было как-то считать.

И, выныривая, запыхавшийся, распаренный,
Полукрасный, полужелтый, полуобмрачный,
Полуживой. Ощущал себя Юрой Гагариным,
Открывая космос собственный, свой.

Я нырял каждый день. Тренировки – занятие
Вечное. Родители радовались, откуда такой выродился,
Люблю чистоту и порядок. Мне же хотелось стать
Человечнее. Но дальше шестидесяти пяти
Не продвинулся. Не хватало зарядки.

Сегодня я случайно вспомнил о детском безумии,
Невнятно заткнул нос пальцами, зажмурил глаза.
И вот, зараза, вынырнул на секунде двадцатой.
Задыхающийся, матерящийся, в слезах.

Подумал, брошу курить, баловаться алкоголем,
Скажу всему вредному, непотребному
Настоящее мужское «нет».
И в это время, насладившись ударом бемоля
В голове, во всем доме, отключили свет.

Думал, Бог с ним, темнота не страшна, как раньше,
Но детские страхи, инстинкты, поклоны,
Стали работать, как ритмы советского марша.
Я ломился в дверь, все так же скованную шпингалетом,
Но понял, что в доме никого нет. Не будет ответа.

Да, вот так и стоял сумасшедшим мальчиком,
Пацаном, дураком, молодым человеком.
Все считал и считал, загибая пальчики,
Ничего не щипало, не жгло. И привыкало веко

К заливающейся внутрь темноте.

И на зеркале, запотевшем, не видя обмокших рук,
стоя в выплеснувшейся из ванной луже,
Рисовал откровенно глупый манящий круг
Безветренной вселенной,
До боли нужной,
Нужной.

В ожидании

новой осени,

перед встречей

с сентябрем,

на термометре –

тридцать восемь,

мы, наверное,

скоро умрем.

И, запутавшись,

в своих линиях

на ладонях,

на пальцах рук,

мы лежим

форфорово-глиняные,

и воняем, как

репчатый лук.

           

Да хоть бы сто раз

ты была королевой,

И хоть божеством,

но, как ни крути,

Меня бы все так же

тянуло налево,

Мне в правую сторону

не по пути.

Рожденный с любовью,

Застрявший в России,

Покоя не просит

Моя голова.

А помнишь,

«Любовь – это страшная сила».

Не верю я больше

В такие слова.

В далекой Шотландии,

Может, Канаде,

Устрою красивую

Бурную быль.

Под градусом, (холост),

Рубашка в помаде,

И стройная немка

Шепчет: «Ich Will»

Наутро – уставший,

Помятый, раздетый

Пройдусь по аллее –

Снимает невроз.

И в каждом прохожем,

В каждом берете

Буду искать

Твою пряжу волос.

И все Маргариты,

Захары, бедняги…

Не вышли на свет,

Никуда не уйти.

Куда нам?

Направо.

Стою у оврага

И думаю, Боже,

Прости.

Уснуть, успеть, услышать
Наяву – мурлыканье березового сока,
И похвалу сменить на пахлаву
Из терпкого прекрасного далека.

И за буйки заплыв, заплакать,
Замереть, за мир морской,
За слякоть междуречий,
Уйти ко дну, и слепотой смотреть,
И знать, что впредь
Не знал, что вечен.

За все: за слякоть междуречий,

За дохлый привкус вечного пути,

За бой без правил и брезгливый вечер,

За все, за все меня прости.

Не потому, что я такой спонтанный,

Незваный, мазанный, бесстыдный – я,

А просто так прости,

Что болью филигранной

Сбивал с пути

Горбатого коня.

А конь не знал, что болью

Не излечишь,

Что не пройдет, не кончится,

Не повторится вновь,

И потому – скакал,

А ты его – калечил,

Не сузив губ,

И не задернув бровь.

Он все прощал, он думал – будет лучше,

Но лучше там, где лучшее, но будь –

Неверным принцем, Буддой,

Будь же

ослом несносным,

Да хоть кем-то будь.

И знай, есть правила,

Есть слякоть междуречий,

Есть дом, есть принц,

Есть белые поля,

Которые заполнит

Дождь беспечный,

Моряк, боец и штурман

Корабля.

И помни, слышишь, память

Неизбежна. Никто не знает,

Долго ли грести.

Ноябрь болен. Он безумно снежен.

Но даже Он

Тебя уже простил.

Веди себя хорошо,

уводи за собой журавлей,

думай не головой,

а – болью.

Что-то было еще,

вроде «много не пей»,

охай зверьем –

не совой,

рану залечивай

солью.

Будь недоверчивым

псом. Борись

за последнюю кость.

Или умри –

последним.

Сложное дышит

в простом. Доброе

Прячется в злость.

Я это знал

и верил.

Время неверное –

тай. Глас –

вопиющий, останься,

пой соловьем, не совой.

Дождь мой затылок

кромсал, за бок твой Бог кусал,

а журавлиные

стансы я прикрывал головой

Болью своей и любовью.

В те далекие дни, когда я умирал,

Мне казалось,

Случается важное,

Будто я генерал,

Будто я адмирал,

Корабля своего бумажного.

По волнам, по ночи,

По ручьям, по сливным,

Уходил на закат,

И пахло

Гарью русской печи,

А вдали – соловьи

Почему-то, как совы, ахали.

И не знал мореход, капитан

Удалой, что в грозу,

В заблудившейся буре,

Не бывает добра,

А покоится – зло

В ограниченно женской

Фигуре.

Потому погибал,

Приближался ко дну,

Намокал альбомный пергамент,

Я с тех пор полюбил

Лишь одну глубину.

Это так, это так…

Между нами.

Наверное, стоило в стойло уйти

И стоять за сто,

Но только никто не понял,

Какой здесь ответ простой.

Искали, ломали головы,

Кромсали на полосы лен,

И каждый слоенным оловом,

Кленом растился в нем.

В том, у кого – ничего, кроме

Луны в тумане, сколько-то там

В кармане, если придется жить.

На случай. А то, что лучше,

Он знает и без нее. Один безызвестный

Поручик приходит к нему

В Авиньон. Садится за стол с бокалом,

Одетый, как по лекалу, во фрак.

При усах и шляпе, почти как

Мсье Шаляпин, в свой тенор заносит кулак,

И будь ты хоть друг, хоть враг,

Расскажет всю правду и больше,

Не станет цедить вино.

Упившийся прямо под дно,

Забьется под стол и той же

Манерной походкой пойдет,

Сказав напоследок: «О, Боже,

Какой же ты идиот».

И мне от этих наречий

Не станет намного легче,

Но меньше – полегче – станет,

Я буду жевать круассаны

И петь Марсельезу в окно,

И думать, о ней, об одной,

О той, что светила в лица

Бродягам, ночным скворцам,

Дворнягам, ментам, больницам,

Пропойцам и всем, кто там,

Кто был, и кого не будет,

Кто стал, кто простыл и вмерз…

… и мне, которому людям

Уже никогда не присниться.

до боли, до плача, до слез.

Это ни ты ли, ни ты ли, ни ты ли?...
Думала, думала, думала, ла…
Ласточка села на край
И застыла.
Ласточка рай нашла.

Или уснула ли, или забыла,
Или ни или, и ели молчат.
Есть ли могилы ли, есть и могилы,
Есть и могилы для ласточат.

Ласточка-ласточка, что же ты
Сделала. Сделала ли? Ни заставили ли?
Лишнего лить,
И остались ли силы,
Чтобы летать,
Не касаясь земли.

Я не хотела, лоснится и млеет,
Мне ли хотеть умереть?
Не долетела я,
И не сумела,
Что же теперь, смерть?

Смерть ли, не смерть ли,
Сиди, дорогая. Может, взлетишь,
Может, ветер взовьет,
Может, дорогу до птичьего рая,
Он не найдет.

Так и сидела, седела,
Без дела, думала, думала,
Думала ла…
Ладно, сказала, пусть постарела –
Не умерла я,
Не умерла.

В этих стареньких алых проходах,

В каждой стопке газет,

в каждом запахе,

в книжном томе,

будешь ты

непорочным

лавинным сходом,

во всем доме,

в котором

тебя уже нет.

Милка, милая, смоляная,

Недоспелая, смелая,

И…

Все проходит.

Ты это знала.

только что мне

до всех

этих знаний?

Когда холод дрожит

Одеяльный,

Когда нет твоего

«Мур-лы».

Милагрос Эсперанса Муньос,

Бог с тобой, твой персидский,

Знойный.

«Две тысяч один –

Две тысячи одиннадцать»

Ты прости,

Но не нам решать,

Сколько выделить.

Я бы выделил тысячу,

Счастливых и спокойных.

Лет.

Но за линией черных полос,
Есть твой дымчатый
Сизый просвет.
Ты не бойся мороза. Мороз.
Его нет.

... И боли нет.

Только жди,

Мы однажды уснем,

Замотаемся в теплые пледы,

Подожди.

Острым пахнущим днем.

Не декабрьским.

В небо.

Цветаевой

Слышишь, еще дрожат
Пальцы и ступни стонут,

Пальцами грех разводит.

Пальцами по лицу,
На старую
улицу,

В запах ванильных булок,

В Борисоглебский.
В переулок.

Там незнакомый – он,
Брошен, безлик, одинок.
Я не Сергей Эфрон,
И даже не Софья Парнок,

Чтобы писать для Вас,
Свой стихотворный экстаз.

Для Вас – ничего, для…
Только петля нуля.

И силу, и гордость нести,
Марина, меня – прости,
За то, что родился позже,
Но тоже зовут – Сережей,

И, может быть,
Не Ваш, и, может быть,
Не такой.

Цветущий прожженный
Паж,
На веки веков.
Твой.

Верь бледнолицым,

верь краснокожим,

верь узкоглазым,

глазастым…

Любым,

у кого замечается

имя Сережа

не вздумай верить

таким.